13

Как создать заново французский народ

ПАРИЖ – «Это свершилось…» В те годы, когда я слушал музыку нон-стоп, пассаж с этими словами был для меня одним из самых интригующих в «Страстях по Иоанну» Баха.

Воспоминание о печальном сопрано, которое под аккомпанемент скорбящей виолончели колеблется между пением и молчанием, пришло мне на ум в понедельник утром, на следующий день после второго тура парламентских выборов во Франции. Событием, которое свершилось, конечно, стал осуществившийся план президента Эммануэля Макрона получить большинство в Национальном собрании.

Но, нравится нам это или нет, на этом событие не заканчивается. Другим свершением стал рекордно низкий уровень явки: 57% французских избирателей пренебрегли редкой и очень ценной привилегией – голосованием на выборах. Эта привилегия была изобретена несколько столетий назад людьми, которые верили в пользу дискуссий, разума и просвещения.

Мы неизбежно услышим комментарии о том, что электорат утомился от драматического года, в ходе которого сдвинулся политический фундамент Франции, и померкла её традиционная система координат. Нам будут говорить о внутренней мудрости нации, которая заранее знала исход выборов и желала, не говоря об этом, не допустить чрезмерности победы. Вина будет возложена на погоду, мосты, СМИ, желчь отвергнутых лидеров, а также малую известность новых лиц из президентской армии кандидатов.

Но я не верю, что ��акими анекдотичными объяснениями удастся успокаивать себя долгое время. Я не могу не слышать – в оглушительной тишине миллионов, которые отказались голосовать, – диссонирующую ноту, которую всегда можно уловить в победных фанфарах. Сначала нельзя понять, то ли это просто фальшивая нота, звук падающих вещей, который продолжают недолго катиться, пока не остановятся, то ли это настоящий провал, диссонирующий сбой, предвестник реального кризиса.

Мы не можем исключить вероятности того, что самая крупная цифра воскресной статистики (те самые 57%) является не просто последним вздохом павших тел, которые ещё вчера были политическим аппаратом (и которые ещё могут воскреснуть, чтобы завтра стать популистскими партиями). Она также может быть следствием процесса забвения, опустошения и распыления, который влияет не только на выборы, но и на представление французов о самих себе, на идею народа, которая внезапно оказалась фантасмагорией.

Гоббс нас предупреждал. «Народ» – это всегда рукотворный артефакт. Из-за двойственной природы человека (движимый аппетитом и страстями, он может быть как социален, так и антисоциален) процессы, которые формируют народ, являются одновременно необузданными и хрупкими.

В реальном же мире социальный контракт, с его институтами и процедурами, с его формами обсуждения, делегирования и посредничества, а особенно с его выборами, стоит за благородным изобретением «народа». Именно им объясняется тот факт, что все, кто составляет народ, обычно воздерживаются от того, чтобы разорвать друг друга на части. Я не могу не задаться вопросом после этого французского «воскресного дня воздержания», а не является ли звук, который мы услышали, грохотом падения этой великолепной, деликатной машины.

Я также задаюсь вопросом, а не приближаемся ли мы к концу процесса распада, который грозит необратимо превратить абстракцию «народа» в фикцию, что почти невозможно себе представить (не говоря уже о том, чтобы с этим бороться) и во что ещё труднее поверить. Я задаюсь вопросом, не стало ли уделом прошлого удовольствием быть народом, как его понимали первые европейцы и американцы, затем изобрели заново французы, праздновавшие национальное единство 14 июля 1790 года, и воспел французский историк и поэт Мишле.

Тут мы, видимо, оказываемся перед выбором между двумя состояниями. Мы можем приспособиться к этой ирреальности и к новым депутатам Макрона, чья сверхъестественная гладкость и отстранённость как будто намекает на то, что избрались, пока Левиафан спит. Или же мы можем положиться на Facebook и Twitter, чтобы с помощью технических средств, позволяющих получать в реальном времени ответы на спонтанные референдумы, восстановить подобие воли и суверенитета того, что когда-то называлось народом.

Но есть и другая альтернатива: увидеть в этих ответах без вопросов и выбора, без обсуждения или даже осмысления, путь, который в итоге приведёт лишь к ещё большей бесчеловечности из-за порывов, способных в любой момент овладеть народом, чувствующим своё увядание. В этом случае мы могли бы вооружиться интеллектом, разумом и храбростью, вернуться с полной силой на политическую арену и, вдохновляемые наследием Просвещения, вернуть в современный язык теоремы представительной демократии, той политической системы, которая остаётся (и будет долго оставаться) вне конкуренции.

Мы должны собрать заново то, что разваливается и уплывает вдаль как айсберги. Мы должны перевязать раны, из которых сочится жизненная сила фрагментированного общества. Иными словами, мы, народ, должны создать себя заново на осколках тлеющего мира, которые колеблется у нас под ногами. Такова подлинная революция, над которой надо будет работать во Франции Макрону и его парламентскому большинству.

Эта огромная, историческая, а в конечном итоге метаполитическая задача. Ни один отдельный человек, ни даже несколько, ни даже подавляющее большинство в парламенте не смогут свершить ничего подобного. Понадобится всеобщая воля, не просто индивидуальная и коллективная, а по-настоящему всеобщая воля Французской Республики. И тогда, как и в «Страстях по Иоанну» Баха, в которых вслед за скорбью о том, что «Это свершилось», наступает струнный триумф Воскрешения, будет возможно вновь различить во французской политике следы французской истории – и путь к будущему Франции.