0

Честь изгнания

Румынский скульптор Бранкуси сказал однажды, что когда в душе художника умирает ребенок, он сам умирает как художник. Я до сих пор не знаю, какой из меня получился художник, но мне понятны слова Бранкуси. Даже сейчас, в мои годы, я чувствую, что в моей душе все еще живет ребенок. Сочинительство - это детская профессия, даже когда оно становится чересчур серьезным, как это часто бывает с детьми.

Долгий путь незрелости начался для меня более полувека тому назад, в июле 1945 года, через несколько месяцев после возвращения из концентрационного лагеря под названием Транснистрия. В то райское лето я жил в маленьком молдавском городке, ошеломленный чудесной банальностью нормальной жизни в безопасном окружении. День, ставший для меня знаменательным, был особенно прекрасен: он был солнечным и тихим, а полумрак комнаты ласковым и уютным. И во всей вселенной не было никого кроме меня, слушавшего голос, который и был, и не был моим. Со мною была только книга румынских сказок в зеленом переплете, которую мне подарили несколько дней назад, в день моего вступления в священный возраст девяти лет.

Aleppo

A World Besieged

From Aleppo and North Korea to the European Commission and the Federal Reserve, the global order’s fracture points continue to deepen. Nina Khrushcheva, Stephen Roach, Nasser Saidi, and others assess the most important risks.

Именно тогда чудо слова и волшебство литературы вошли в мою жизнь. Болезнь и лечение начались одновременно. Скоро, слишком скоро, я захотел стать одним из волшебников слова, которых считал своей тайной родней. Это был поиск чего-то, выходящего за рамки тривиальности повседневной жизни, равно как и поиск своего истинного «я» среди множества живших во мне индивидуумов.

Должен признаться, несколько раз я пытался избавиться от этого внутреннего «я» и найти заменитель, который смог бы лучше представить меня на социальной арене. Я стал изучать инженерное дело не только потому, что хотел получить профессию, которая защитила бы меня от ежедневной политической демагогии, но и потому, что надеялся, что это защитит меня от самой существенной составляющей моей натуры, обнаружившейся в тот памятный послевоенный июльский вечер. Однако потребность в чем-то более возвышенном, радикально отличающемся от поминутно расписанной повседневной рутины жизни инженера и гражданина социалистического рая, не отступала. В таком состоянии двойной отчужденности, чтение и сочинительство снова и снова оказывались спасительной болезнью.

По прошествии времени у меня появилась возможность услышать свой собственный голос в своей собственной книге, у которой, по воле случая, тоже оказался зеленый переплет. В цирке жизни поэт похож на Огастеса - Дурачка, плохо приспособленного к повседневной действительности, в которой остальные люди предлагают и получают свою долю удобоваримой реальности. Однако в его слабости можно усмотреть необычайную скрытую силу, в его уединенности - более глубокую форму солидарности, в его воображении - кратчайший путь к реальности.

Но на ярко освещенной арене Огастес - Дурачок - поэт - неизбежно сталкивается с Шутом - Олицетворением Власти. В этой встрече, в истории Цирка в роли Истории иногда можно увидеть всю человеческую трагикомедию. Однако тоталитаризм остается непревзойденным как в своей патологии, так и в лживости, принимаемых им личинах и лицемерии. Художник, который жил при тирании (и даже тот, который не жил), не может игнорировать барьер, разделяющий две эти роли.

Для писателя, который практически всегда изгнанник и всегда «подозреваемый» (как сказал когда-то Томас Манн), язык - это плацента. В большей мере, чем для любого чужестранца, любого «постороннего» в его стране, язык для писателя - это не только средство выражения, но и убежище для души. Посредством языка он чувствует себя богатым и сильным, и, принимая на себя полную ответственность за свое богатство, он обретает гражданство, чувство принадлежности к чему-то, чувства родства. Язык для писателя - это всегда и дом, и отчизна. Изгнание из этого последнего убежища представляет собой наиболее жестокий способ децентрации его бытия, удар, нанесенный в самое сердце его творческой натуры.

Я долго откладывал свое решение покинуть Румынию, по-детски обманывая самого себя рассуждениями о том, что живу я не в стране, а только в языке. В конечном счете, я забрал язык - свой дом - вместе с собой, как это делает улитка. Он до сих пор остается моим детским пристанищем, моим спасительным убежищем.

Такие темы как тоталитаризм или изгнание могут многое рассказать о моей жизни и моей литературной деятельности, однако, какими бы важными они ни были, сами по себе они ничего не говорят о литературе. Но даже в групповых трагедиях и экстремальных ситуациях писатель использует свое собственное видение, свою стратегию и стиль для выявления и анализа судеб отдельных личностей, присущих человеку слабостей, способности к адаптации и мечтаний, а также неопределенности, ограничений и неожиданностей, с которыми сталкивается личность, оказавшись в социальном тупике.

Я надеюсь, что даже в темной оправе таких тем, свет человеческой души и человеческого ума, его противоречивость и потенциал, нескончаемые вопросы о любви и смерти, верности обязательствам и трусости, отчужденности и солидарности, о трагикомедии человечества несут на себе, хорошо это или плохо, печать гения писателя. Фактически, я всегда проявлял больший интерес к «серой зоне», в которой видел некую радужную зону истины, что позволяло мне искать индивидуальные черты за пределами однородной темноты и таким образом вносить тревожные нюансы в видимое однообразие чрезвычайной ситуации.

Несмотря на свой освободительный характер, переход из изгнания духовного в изгнание реальное был тяжелым опытом. Однако за более чем десять лет, прошедших с тех пор, как была нанесена первая рана, я научился почитать изгнание во имя всего, что есть вызов и прозрение, во имя всех сомнений и постоянного ученичества - его неизменных спутников, за его пустоту и богатство, за освобождение и внутренний конфликт в моей душе.

Посторонний человек, сознательно или бессознательно, - всегда потенциальный или частичный изгнанник, а все настоящие писатели - вечные изгнанники из этого мира, даже когда они, подобно Прусту, лишь изредка выходят из дома. Изгнание все больше и больше становится символом нашего времени. Повсеместно люди сталкиваются с противоречием между центробежной космополитической современностью и центростремительной потребностью или, по меньшей мере, ностальгией по чувству принадлежности.

Support Project Syndicate’s mission

Project Syndicate needs your help to provide readers everywhere equal access to the ideas and debates shaping their lives.

Learn more

Невозможно предсказать какое место литература будет занимать в будущем, если ей вообще будет там место. Я не осмеливаюсь верить, как когда-то Достоевский, в то, что красота может спасти мир. Но мы можем надеяться, что она сыграет свою роль в спасении нас от одиночества. Мы можем надеяться, что от ее обещаний прекрасного, правдивости, переопределения понятия добродетели и непредсказуемой игривости будет трудно отказаться даже в неопределенные и опасные времена.

Художник остается, хоть это и кажется ребячеством, тайным тружеником любви. Каждый день он изобретает новые параметры для трудного поиска; он награждает своего читателя - постороннего, похожего и непохожего на него самого, - даром взыскательной и требовательной любви. Таким образом он может продолжать свое бесконечное приключение и облегчить себе тяжесть неудач, где бы он ни находился.