Johnny Hallyday funeral at the Eglise de la Madeleine Thibault Camus/Getty Images

Прощай, Джонни

Примечание автора:
Джонни Холлидей, икона французской музыки, благодаря которому, в начале 1960-х годов во Франции появился рок-н-ролл, умер в Париже 6 декабря в возрасте 74 лет. Его похороны 9 декабря вывели на улицы французской столицы почти миллион человек. Первый из его 57 альбомов назывался “Привет, Джонни”.

ПАРИЖ – Разве могут быть лучшие проводы для рокера, чем огромный субботний, тихий концерт на ступенях церкви? И, что может быть лучшим прощанием для великого исполнителя, который, по-видимому, сам организовал из потустороннего мира эту последнюю демонстрацию энтузиазма и любви, чем огромная толпа, поющая вокруг тела?

The Year Ahead 2018

The world’s leading thinkers and policymakers examine what’s come apart in the past year, and anticipate what will define the year ahead.

Order now

В этом и заключается притягательная особенность похорон Джонни Холлидея, национального певца Франции: в его способности срежиссировать свою судьбу, вплоть до последнего часа, и силе звезды, которую он сохранил даже после смерти.

Костюм, который он выбрал для своего последнего выступления, был удлиненным и белым. Ничего не осталось от его покачивающихся бедер, его воплей или светлых глаз, постоянно находящихся на грани смеха или плача (вы никогда не могли это предугадать). И все же он там был, харизма и присутствие, заклинание шамана, приглашающего вас в последний раз станцевать в этом вечном хоре, в ауре его тайны и улыбки. И был там дух Франции: молодой и старый, президент Франции и два его предшественника, писатели Филипп Лабро и Даниэль Рондо, знаменитости, артисты, фанаты из 50 годов, одетые в бахрому Апачи, и воспоминания бастующих шахтеров Лотарингии, слова Жака Преверта, слезы, пролитые обычными людьми.

И все они, казалось, все еще находятся под влиянием Холлидея: великого артиста, который вдруг оказался смертным и беспомощным. Старый несентиментальный шансонье со слезой на щеке. По Елисейским полям спустилась колонна байкеров, носящих траурное имя, которое никогда так хорошо им не подходило.

Также была площадь Мадлен. Всегда такая степенная и холодная, в одно мгновение она повторила ритм струн свинга Луизианских болот, а в следующее мгновение воспоминание о концерте в Олимпии, так близко, но пол века спустя, где грубоватый смутьян перевернул десятки тысяч сердец.

Это было возрождение эмоций, которых Франция не видела со времени похорон Виктора Гюго и Эдит Пиаф, с тех пор как катафалк Жана Жореса пронесли по улице Суфло. Миллионы скорбящих не знали, что им делать, плакать или петь, разбрасывать стулья, просить выхода на бис или зажигать свечи.

Исчезая в прощальном параде страсти и энергии, беспокойства и спокойного восстания, внутреннего разлома и стремления к гармонии, был кто-то, кто провел свою жизнь, не пытаясь выжить. И в тот день, его так хорошо оплакивали, что его отсутствие, казалось, было частью шоу, как-то заставив нас забыть о том, что его уже нет с нами. В каждом из нас был Джонни, который затронул всех нас: молодежь, странствующую подобно капитану Фракассу, Готье; отец, который как персонаж из Модиано, между приступами пьянства, заложил подарки, брошенного им сына.

А потом появился рокер 60х с глазами печального волка и скулами, вытесанными Джакометти, с настроением Над пропастью во ржи, и такой безнадежной тоской, что казалось он обречен на то, чтобы жить на грани каждого предела. Он был непревзойденным художником французской сцены, и хамелеоном, телепортированным из спутникового телевидения, покрытый поддельным потом и подлинным блеском, артистом, который как писатель-романист признается, чтобы лгать.

Холлидей был дитя того поколения, которое наблюдало, как американские войска вошли в Париж, и которое придумало для себя американское господство. Америка была сигаретами, Levi’s и Кока-Колой. Но это была также и истома блюза, Нэшвилл и зеленый свет, сверкающий на рассвете, который он видел после ночи, пропитанной алкоголем и амфетаминами.

Когда обезумевший колосс печали, ковбой, страдающий от бессонницы и суицидальных наклонностей, предложил своё тело в жертву камерам и толпе очарованных поклонников, он поразил Франсуа Мориака образом Мефистофеля. Он был героем, неформальным и растерзанным, чья слава казалась раной, победами которой были стигматы, и кто от метаморфозы к метаморфозе, воплощал то, что неправильно называют поп-музыкой или разнообразием, но в нем это было больше похоже на падшее величие или жалобную песнь хитро замаскированного поэта.

И, в конце концов, это был торжествующий король Лир, с восковым лицом с синим острым взглядом, переживший эпоху, герои которой погибли до 30 лет, один из тех, кто знал, что его выживание было чудом. И вот, наконец, были предсмертные состояния в манере Боссюэта (“Джонни умирает! Джонни мертв!”): он всегда оживал, вплоть до последнего раза, когда снова прожил в Париже несколько часов под холодным декабрьским солнцем.

Ватикан литературы, которым является Шведская академия, Нобелевской коронацией Боба Дилана, спас песню из канонического ада. В случае Джонни Холлидея, возможно, это не так уж неправдоподобно полагать, что этот человек с тайной сфинкса, как и Бодлер, “блок гранита в окружении смутного страха”, чья “яростная натура поет только в лучах заходящего солнца”.

http://prosyn.org/xX7fdCp/ru;

Handpicked to read next