Skip to main content

Cookies and Privacy

We use cookies to improve your experience on our website. To find out more, read our updated Cookie policy, Privacy policy and Terms & Conditions

deaton9_seraficus Getty Images_USmoneyblindtied seraficus/Getty Images

The Year Ahead 2020

Неравенство в Кембридже и Чикаго

ПРИНСТОН – Многие люди, похоже, теряют веру в капитализм, а с ней и любую имевшуюся у них веру в экономистов, которые видятся апологетами капитализма. Новая книга журналиста газеты «New York Times» Биньямина Эпплбаума «Час экономистов» поднимает множество неудобных вопросов. Экономическая наука пошла неверным путём? Те из нас, кто не подписывался под её неклассическим вариантом, разработанным Чикагской школой, позволили, тем не менее, чтобы нас завели слишком далеко в этом направлении? Стал бы мир лучше, если бы экономисты из Кембриджа добились большего влияния, а экономисты из Чикаго меньшего? Под Кембриджем я, конечно, подразумеваю Кембридж в Англии, а не в США.

Когда 50 лет назад я стал экономистом в Кембридже, экономисты и философы беседовали между собой, а экономика общественного благополучия преподавалась и воспринималась со всей серьёзностью. Вышедшая в 1971 году эпохальная книга Джона Ролза «Теория справедливости» активно обсуждалась, а Амартия Сен, Энтони Аткинсон и Джеймс Миррлис – все они тогда работали в Кембридже – размышляли о справедливости и её отношении к неравенству доходов.

Сен, вдохновляемый книгой Кеннета Эрроу «Социальный выбор и индивидуальные ценности», которую он прочитал студентом в Калькутте, писал о теории социального выбора, об относительной и абсолютной нищете, об утилитаризме и его альтернативах. Миррлис решил один из вариантов вопроса, как примирить стремление к равенству с необходимостью сохранять стимулы, а Аткинсон показал, как можно интегрировать различные подходы к неравенству с их измерениями.

Тем временем в США Чикагская школа выбрала другую линию. Никто не должен ставить под сомнение интеллектуальный вклад Милтона Фридмана, Джорджа Стиглера, Джеймса Бьюкенена и Роберта Лукаса в экономическую науку и политэкономию, равно как и вклад Рональда Коуза и Ричарда Познера в правоведение и экономику. Тем не менее, трудно представить себе иной корпус трудов, который был бы настолько противоположен широким представлениям о неравенстве и справедливости. В наиболее экстремальных версиях деньги объявлялись мерилом благополучия, а справедливость – не более чем элементом эффективности. Когда в 1983 году я приехал в США, и меня назвали «непрофессионалом» за размышления о неравенстве, я вспомнил о собственной реакции, когда много лет назад прочитал утверждение Стиглера, сделанное в 1959 года, что «профессиональное изучение экономики делает человека политически консервативным». Я думал, что это опечатка; мне никогда до этого не встречались консервативные экономисты.

Влияние чикагской экономической науки и аргументов самого Фридмана по-прежнему невероятно сильно. Фридман игнорировал значительную часть неравенства, считая его естественным и возникающим из-за выбора, совершаемого людьми с гетерогенными вкусами. Он верил в равенство возможностей, но решительно выступал против налога на наследство, называя его «плохим налогом», который «наказывает добродетель» и «стимулирует бессмысленные расходы». Более 700 экономистов недавно поддержали эти идеи, и сегодня мы слышим те же самые аргументы, выдвигаемые против налога на богатство. По мнению Фридмана, который также поощрял налоговую конкуренцию между странами, попытки ограничить итоговое неравенство будут не только удушать свободу, но и приведут к ещё большему неравенству. Свободные рынки должны были обеспечивать и свободу, и равенство.

Не похоже, что именно так они и сработали.

Subscribe now
Bundle2020_web

Subscribe now

Subscribe today and get unlimited access to OnPoint, the Big Picture, the PS archive of more than 14,000 commentaries, and our annual magazine, for less than $2 a week.

SUBSCRIBE

Вместо этого мы получили мир, в котором семья Саклер выплатила себе более $12 млрд за разжигание и содействие опиоидной эпидемии, убившей сотни тысяч американцев. Компания Johnson and Johnson, производитель лейкопластырей Band-Aid и детской присыпки Baby Powder, выращивала опиумный мак в Тасмании для усиления этой эпидемии, в то время как американская армия уничтожала опиумное производство талибов в афганской провинции Гильменд. В 1839 году британцы отправили канонерки в Китай, чтобы обеспечить безопасность британским (и индийским) контрабандистам опиума. Сегодня существуют фирмы по управлению частными инвестициями, покупающие службы скорой помощи и заполняющие отделения неотложной помощи в больницах собственными врачами, которые выписывают специальные счёта за «неотложность» пациентам, чья страховка уже покрывает услуги данной больницы.

Именно таких методов работы и можно было ожидать от нерегулируемых рынков: они создают локальную монополию и назначают высокие цены в условиях неэластичного спроса со стороны бессознательных (иногда в буквальном смысле) потребителей. Как минимум в ретроспективе не удивляет то, что свободные рынки, или, по крайней мере, свободные рынки, на которых правительство позволяет богатым изымать ренту, создают не равенство, а элиту, извлекающую прибыли. Впрочем, уже не впервые результатом утопических рассуждений о свободе становится несправедливая социальная антиутопия.

Лучший пример Эппелбаума – это достижение, которым Фридман городился больше всего: введение полностью добровольной армии, которую, как я подозреваю, до сих пор поддерживает большинство экономистов. Но действительно ли это хорошая идея – набирать наших солдат среди тех, кто меньше образован, и у кого меньше возможностей? В 2014 году лишь 7% солдат имели степень бакалавра, по сравнению с 84% офицеров.

Энн Кейс из Принстонского университета и я изучали растущее неравенство между менее образованными американцами и более образованными. Мы выяснили, что между ними ширится дивергенция – в уровне зарплат, экономической активности, браков, социальной изоляции, боли, алкоголизма, смертности от наркотиков и суицидов. А теперь этим менее образованным гражданам даётся задание рисковать своей жизнью ради образованной элиты, которая решает где, когда и кому воевать.

Мы потеряли социальную сплочённость, которая создавалась всеми типами людей, служивших вместе. Послушайте, например, как Нобелевский лауреат по экономике Роберт Солоу называет свою службу в армии лучшим и самым важным периодом в жизни. Если президент США Дональд Трамп решит не признавать результаты выборов 2020 года или же откажется покинуть Белый дом после импичмента и признания виновным, тогда мы можем пожалеть о социальных расколах, давших нам армию добровольцев, набранных из тех регионов и из тех людей, которые наиболее рьяно поддерживают Трампа.

Чикагская экономика привила нам всем здоровое уважение к рынкам, но она практически ничего не говорила о том, что рынки не могут делать, что они делают плохо и что им вообще не следует поручать. Философы никогда не соглашались с идеей, что деньги – это единственное мерило добра, но экономисты слишком мало читали их и слушали.

Впрочем, возможно, на горизонте виднеются перемены. Нобелевский лауреат по экономике Питер Даймонд был давним соратником Миррлиса, а его совместная работа с Эммануэлем Саэсом помогает сформировать планы американского сенатора Элизабет Уоррен (ведущего кандидата в соперники Трампа в 2020 году) по восстановлению высоких маржинальных налоговых ставок для богачей. Каким бы ни был исход выборов 2020 года, усиление внимания к Кембриджской экономической школе помогло бы восстановить веру не только в капитализм, но и в саму экономическую науку.

https://prosyn.org/na0Y5Ooru;