A student sits in a cafe during a protest Pablo Blazquez Dominguez/Getty Images

Истоки западного трайбализма

АБУ-ДАБИ – В романе Германа Гессе «Паломничество в Страну Востока» его герой Г.Г., неофит религиозной группы под названием «Орден», описывает статуэтку, изображающую его рядом с главой Ордена, Лео. «Со временем, надо думать, вся субстанция без остатка перейдет из одного образа в другой, и останется только один образ – Лео. Ему должно возрастать, мне должно умаляться».

The Year Ahead 2018

The world’s leading thinkers and policymakers examine what’s come apart in the past year, and anticipate what will define the year ahead.

Order now

Гессе описывает принесение собственного «я» в жертву чему-то более важному. Но он также показывает, как люди создают своих героев. Будь то Владимир Ленин, Че Гевара, Рухолла Хомейни, Уго Чавес или даже Дональд Трамп, «героями» они становятся в восприятии самого человека. Они – идеализированные отражения самого себя. И, как следует из описания Гессе, образ героя подпитывается от личности человека, до такой степени, что сам индивидуум исчезает.

В основе этого процесса лежит трайбализм. Поскольку человечество отчаянно тоскует по чувству сопричастности и авторитету вождя, люди естественным образом создают группы, во главе которых стоят вожди. Некоторые группы представляют собой позитивные проявления сотрудничества и солидарности между людьми. Но когда основой группы является идеология или какое-либо конкретное племя, она может стать орудием дискриминации и угнетения по отношению к тем, кто в нее не входит, особенно если ей управляет доминантный, харизматический вождь.

Появление популистских и националистических движений в Соединенных Штатах, Великобритании, Франции и других европейских странах свидетельствует о том, что трайбализм на Западе переживает подъем. Популистские движения сосредоточили основное внимание на иммигрантах и глобализации в целом. Но наибольшую опасность эти движения, как и любая форма трайбализма, представляют для индивидуума. Последователи обязаны хранить верность племени и его вождю. Но из-за того, что племя не терпит инакомыслия, трайбалистские партии склонны быстро разваливаться на конкурирующие фракции.

Существует множество объяснений того, почему в политике наступила эпоха трайбализма. Для многих первопричиной является растущее экономическое неравенство. В то время как богатые стали богаче, сельскохозяйственные рабочие и бедняки остались предоставлены сами себе перед лицом наплыва иммигрантов, беженцев и сил глобализации. Но даже если глобализация принесла больше пользы одним группам и регионам, чем другим, это не объясняет сегодняшнего трайбализма в политике; скорее уж объяснение заключается в отсутствии глобализации в некоторых регионах.

Следует помнить, что большинство избирателей Трампа не были ни бедняками, ни «синими воротничками». Но они преимущественно живут в периферийных регионах и небольших городах, где преимущества глобализации, – но не ее издержки, – в основном не дают о себе знать. Этот разрыв между городом и деревней очевиден во всех странах, переживших в последние годы всплеск трайбалистского популизма.

Более того, если глобализация и, в частности, иммиграция, являются движущей силой неравенства, тогда крупные города, в которых беженцы, иммигранты и беднейшие общины живут на одной территории, должны быть ареной политических потрясений. И тем не менее в Австрии, Франции, Германии, Нидерландах, Великобритании и других странах националистические и популистские партии, как правило, находят своих сторонников за пределами крупных городов.

Хотя глобализация и иммиграция могут быть факторами политического давления, причины нынешнего поведения избирателей заключаются в трех взаимосвязанных событиях. Во-первых, граждане на Западе постепенно стали менее политически организованными и более индивидуалистичными. Во всех либеральных демократиях численность политических партий уже давно сокращается из-за послевоенных изменений в образовании, социальных нормах и популярной культуре, с акцентом на критическое мышление и самовыражение. Результатом стало то, что люди, по словам американского социолога Дэвида Райсмана, стали «ориентированными на внутренний мир» – «картезианцами» и «картезианками», мыслящими самостоятельно.

Такое развитие событий было бы бесспорно положительным, если бы не совпало по времени с переходом западных экономик, начиная где-то с середины 1990-х годов, на техноемкие модели роста, что увеличило спрос на так называемые STEM-навыки (аббревиатура от английских слов: наука, техника, инженерия, математика). И когда системы образования стали уделять гораздо меньше внимания гуманитарным дисциплинам, граждане, которым и без того уделялось меньше внимания со стороны традиционных партий в смысле политического образования и воспитания, все больше и больше отстранялись от передачи гуманистических ценностей.

Хотя возможностей для изучения литературы, истории и искусства стало меньше, но смысл данного занятия – научиться эмпатии, развить свой эмоциональный интеллект и согласовать критическое мышление с универсальными ценностями – от этого не пропал. Ложное допущение о том, что диплом гуманитария менее ценен на рынке труда двадцать первого века, чем диплом в области STEM, не сулит ничего хорошего для функционирования либеральной демократии.

Третье соображение является продолжением второго: превращение высшего образования в товар и предмет рынка в последние десятилетия. Поскольку университеты конкурируют за аккредитацию и статус «и у нас тоже», их учебные программы становятся все больше похожими друг на друга. Процесс формирования «готовых к экзаменам индивидуумов» вызывает в памяти фразу из «Анны Карениной» Льва Толстого: «А это франтик петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь». Аналогично, превращение знаний в товар приводит к тому, что нынешние выпускники не столь уж незаменимы: им можно найти замену с помощью той самой «машины», которая их произвела.

Совокупность этих трех изменений помогает объяснить появление нового класса избирателей: высококвалифицированных, высокооплачиваемых и плохо разбирающихся в основополагающих ценностях либеральной демократии. Неудивительно, что эти избиратели, утратившие общие традиции знания и понимания, группируются вокруг «племенных» идентичностей и приносят свое «я» в жертву коллективному сознанию.

Считается, что либеральные демократии совершили переход от «первобытной» политики к обществу дееспособных граждан. Но дееспособность граждан – их способность идентифицировать свои интересы и действовать индивидуально и коллективно в направлении их реализации – требует совершенно иного набора умений, нежели те, на которые делается акцент сегодня.

http://prosyn.org/niPr0hA/ru;

Handpicked to read next