11

Что движет нравственный прогресс?

ДАВОС – Что бы произошло, если бы древнегреческий философ Платон принял участие в современных диалогах о тех самых вопросах, которые он лично впервые задавал и которые нас мучают до сих пор? На мой взгляд, у него было бы много новых вопросов: в том числе о нашем все более психологическим подходам к дискуссии о философии.

Вероятно, Платон бы направился в ведущий центр мировой технологии… то есть, в Калифорнийскую штаб-квартиру компании Google. Там, он бы побеседовал с инженером-программистом, скажем, о том, можно ли ответить на этические вопросы с помощью краудсорсинга. Ему бы наверно понравилась идея информационного облака -  ведь это так абстрактно, так по-Платонски - и он бы посчитал Google идеальным инструментом для того, чтобы догнать всю информацию об обширных научных и технических достижениях за последние нескольких тысячелетий.

Chicago Pollution

Climate Change in the Trumpocene Age

Bo Lidegaard argues that the US president-elect’s ability to derail global progress toward a green economy is more limited than many believe.

Но всё-таки мне кажется, что Платона бы наиболее поразил нравственный прогресс мира. В конце концов он считал, что быть «философом» означало взятие на себя ответственность нравственного реформатора. Тем не менее, хотя моральность всегда была в центре его деятельности, многие нравственные истины, которые мы сейчас воспринимаем как само собой разумеющимися, не приходили ему в голову.

Например, хотя Платон и выступал против порабощения греков, он - как и любой другой древний грек – был за порабощение «варваров» (всех, кроме греков). Но сегодня, даже самый решительно не-философский человек - скажем, проводник Платона в сегодняшнем мире - легко может объяснить, почему рабство не правильно: «Человек это человек. Жизнь каждого человека одинаково важна».

Хотя этот вывод может показаться весьма очевидным, миру понадобились тысячелетия, чтобы добраться до этого консенсуса и, во многих отношениях, его до сих пор не принимают в полной мере. Тем не менее, мы теперь можем коллекти��но оглянуться на наших предков: владетелей рабов, которые избивали жен, жестко карали детей, сжигали еретиков, завоёвывали колонии… и удивиться, как даже самые глубоко нравственные среди них не смогли увидеть, что они не должны вести себя таким образом. Что же вынудило этот прогресс?

Платон считал, что моральный прогресс это по существу интеллектуальный процесс, движимый обоснованными аргументами - позиция, которую многие из наиболее влиятельных философов-моралистов, таких как Барух Спиноза и Иммануил Кант, Джон Ролс и Питер Сингер, поддержали. Тем не менее, многие другие философы отвергли самодержавие разума в моральной жизни людей, согласившись с утверждением Дэвида Юма о том, что «разум, сам по себе, совершенно инертен». Они считают, что нет чисто абстрактного аргумента, который бы смог заставить нас делать то, что мы не хотим делать.

Так если обоснованная аргументация не способна двигать нами, то что может? Существует один простой ответ: эмоции.

Моральные эмоции, в частности эмпатия, могут сделать то, что бескровное умозаключение не сможет: они заставляют нас чувствовать - и, таким образом, хотеть нести ответственность за - опыт других людей. Чем больше мы чувствуем, тем больше мы интересуемся, и тем более нравственны наши побуждения. Короче говоря, сильное чувство эмпатии поощряет нравственный прогресс.

С этого сдвига в фокусе от разума к чувствам, моральная философия все больше уступает свое место моральной психологии, которая, путем включения идей из эволюционной биологии, все больше и больше начинает проницать в человеческую истину и нашу нравственную жизнь. Это все сводится к естественному отбору.

Моральные эмоции, такие как сопереживание, являются таким же исходом тупиковой работы адаптации, как и прямохождение и то, что пальцы у человека противопоставляются: то есть, черты, которые закреплены в виды через распространение отдельных генов. Люди всегда наиболее сильно сопереживают с теми, кто разделяет наибольшую долю наших генов: нашими детьми, нашими родителями, нашими братьями и сестрами и, путем уменьшения градаций, остальными родственниками и племенем. Наше сочувствие к ним может побудить нас идти на жертвы, которые угрожают нашей индивидуальной выживаемости, но имеют смысл с точки зрения сохранения наших общих генов.

Конечно, сопереживание это не вся часть унаследованной нами природы, которая формирует наше поведение по отношению к другим. В самом деле, есть и убедительные эволюционные объяснения для ксенофобии.

Ведь люди произошли от приматов, которые сформировали общины, которые работали вместе, чтобы выжить. Учитывая очевидные преимущества доступа к более широкой территории, на которой можно жить и охотиться, то к аутсайдерам - особенно тем, которые воплощали характеристики, которые явно указывают на их генетическое несовпадение с нами - относились как к врагам. В этом смысле, понятие «мы против них» имело принципиальное значение для эволюции человека, и оно продолжает формировать наши взаимоотношения.

Сочувствие и ксенофобию можно не только объяснить естественным отбором, но и модулировать культурными факторами. Но есть ли у них одинаковые претензии на звание моральных чувств?

В строгой сфере нравственной психологии морали, да. В конце концов, психологическое повествование истории нашего нравственного развития не дает никаких оснований для поощрения одной естественной склонности, и унижения другой.

Но моральная психология не должна повествовать всю историю. Нет оснований для того, что нельзя иметь как моральную психологию, так и моральную философию: моральная психология объясняет, почему моральный прогресс возможен и мучительно медлен, а моральная философия уточняет, что представляет собой нравственный прогресс и подталкивает нас в нужное направление.

Fake news or real views Learn More

Мы рассудительные, размышляющие люди и наши гены не являются хозяевами нашей судьбы. Мы не должны быть настолько в восторге от объяснительной силы поведенческих наук, что мы поддадимся убеждению, что моральный прогресс предопределен.

Психология рассказывает лишь часть истории и не затрагивает наши прошлые моральные достижения и жесткий спор, который необходим для расширения этих достижений в будущем. Платон бы отверг эту точку зрения. И нам следует сделать тоже самое.