Два очень разных усилия, направленных на «построение нации», взбудоражили мировое внимание: борьба Америки за построение жизнеспособного государства в Ираке и честолюбивый проект ЕС о том, чтобы сделать Европу настоящим "Союзом". В то время, как многие относящиеся к делу вопросы ясны, «демократический дефицит» принимает угрожающие размеры в обоих предприятиях. Что потребуется для того, чтобы преодолеть его?

Суверенным режимам необходима политическая идентичность. Чтобы понять это, давайте поразмыслим над несколькими соображениями в духе Руссо. Жан-Жак Руссо был противоречивым гением, который впервые ясно сформулировал многие основные темы современности от демократии до подлинности со всеми их противоречивыми требованиями. Он - великий мыслитель, совет которого всегда является гибельным.

Первые современные демократические революции передали власть монархов "нации" или "людям". Но для этого потребовалось изобретение нового вида коллективной организации, которая могла бы принимать решения и действовать совместно, которой можно было бы приписать - а ля Руссо - «волю». Этой новой организации необходима большая сплоченность потому, что народный суверенитет означает больше, чем просто выражение воли большинства.

В конце концов, многие виды органов, даже самые разрозненные скопления, могут принять принцип принятия решений большинством. Предположим, что во время общественной лекции некоторым людям жарко, и они просят открыть окна; а другие не соглашаются. Можно было решить вопрос голосованием с поднятием рук, и меньшинство приняло бы результат, выбранный большинством в качестве законного. При этом аудитория могла бы состоять из людей, не знакомых друг с другом, без взаимного согласия, собравшихся вместе, чтобы прослушать лекцию.

Демократические общества, по сравнению с этим, должны иметь гораздо более сильные связи, чем какая-то случайная группировка. Народный суверенитет влечет за собой определенные типы процедур принятия решений - обоснованные, в конечном счете, волей большинства (ограниченной уважением свободы и личных прав) - и предлагает особое оправдание коллективному принятию решений. Под властью режима народного суверенитета мы свободны в том плане, что мы не находимся под властью абсолютного монарха или неподвижной аристократии.

Чтобы понять почему, рассмотрите такой режим с точки зрения отдельной личности. Скажем, что я набрал меньше голосов по некоторому важному вопросу. Я должен соблюдать результат, против которого я выступаю. Моей воле мешают, так почему я должен считать себя свободным? Почему имеет значение то, что это большинство моих сограждан, а не решения монарха, которые не считаются с моей волей?

Действительно, мы можем даже вообразить, что потенциальный монарх, который ждет того, чтобы вернуться к власти в удачном ходе, соглашается со мной в вопросе, о котором идет речь. Разве я бы не был более свободным после контрреволюции, когда моя воля - по крайней мере в этом вопросе - вступила бы в силу?

Этот вопрос является не просто теоретическим. Его редко задают отдельные личности, но он постоянно возникает у подгрупп, таких как национальные меньшинства, которые считают себя угнетенными большинством. Возможно, никакой ответ не может их удовлетворить. Что бы ни делали или ни говорили, они могут быть неспособными рассматривать себя частью более крупного целого. Поэтому они считают их господство над собой незаконным, в чем в точности состоит суть дела: логике народного суверенитета необходима идея коллективной организации, основанной на чувстве личной принадлежности, которое намного сильнее, чем у нашей аудитории на лекции.

Конечно, некоторые крайне философские индивидуалисты считают, что обращение к большему коллективу - чистый вздор, придуманный для того, чтобы заставить избирателей принимать добровольное рабство. Но не решая эту философскую проблему, мы можем спросить: какая особенность наших «воображаемых сообществ» убеждает людей признавать, что они свободны в демократическом режиме, даже когда не считаются с их мнением в важных вопросах?

Ответ, который мы как личности принимаем, это то, что мы являемся свободными, потому что мы правим собой все вместе вместо того, чтобы нами правила какая-нибудь организация, которой не нужно принимать нас во внимание. Наша свобода состоит в наличии гарантируемого голоса в суверенном обществе, в том, чтобы быть услышанными, и в нашем участии в принятии решений.

Мы наслаждаемся этой свободой из-за закона, который предоставляет избирательные права всем нам, чтобы мы наслаждались этой свободой вместе. Наша свобода осознается и защищается этим законом независимо от того, выиграем ли мы или проиграем любое особое решение. Этот закон также определяет сообщество, свободу которого он осознает и защищает - коллективную организацию, людей, совместные действия которых по закону сохраняют их свободу.

Таков ответ, убедителен он или нет, который принимают люди в демократических обществах. Поскольку эта свобода является решающей для их идентичности, они твердо отождествляют себя с этой текущей коллективной организацией - "нацией" или "людьми" - и, следовательно, чувствуют связь с cо-участниками этой организации. Только обращение к такому виду членства может опровергнуть вызов тех, которые рассматривают поддержку удачного хода монарха или генерала, или временного правительства во имя своей свободы.

Решающим моментом является то, что независимо от того, кто прав с философской точки зрения, это только в той мере, в какой люди принимают такое обращение о том, что принцип законности, лежащий в основе народного суверенитета, может работать для того, чтобы обеспечить их согласие. Если отождествление с сообществом отвергнуто, правительство будет незаконным в глазах отвергающих. Короче говоря, не может быть никакой демократии без общей идентичности участников общей организации.

Это понятие - которое сводится к гражданству - подчеркивает основной вызов, брошенный в настоящее время как иракским, так и европейским проектами. Проще говоря, неужели между иракцами слишком много разногласий, неужели их угнетали на протяжении слишком долгого времени, чтобы развить что-то вроде чувства общей идентичности и коллективной организации, которые необходимы для народного суверенитета?

В некоторой степени намного меньше стоит на карте при построении нового демократического сообщества из уже свободных и преуспевающих европейских стран. Но то, будет ли излечен «демократический дефицит» на европейском уровне, также зависит от того, можно ли создать общую европейскую идентичность из 25 наций, которые вскоре составят Европейский Союз. Оба проекта являются дерзкими. Ни одному из них не гарантирован успех.

Авторское право: Project Syndicate/Институт Гуманитарных Наук, сентября 2003.

Перевела с английского языка Ирина Сащенкова