НЬЮ-ЙОРК. В течение нескольких недель одна и та же сцена повторялась на телевизионных экранах по всему миру, как будто эти события были последними новостями: радостные жители Берлина, танцующие на печально известной Берлинской стене, опрокинутой 20 лет назад 9 ноября 1989 года. «Die Mauer ist Weck», - кричали люди, поднимая вверх свои кулаки перед камерой возле Бранденбургских ворот. «Стена канула в небытие!»

Без сомнения, это один из самых символических образов двадцатого столетия. В особенности для американцев это было тотемной эмблемой победы в холодной войне. Однако если бы вы были там той ночью, как и я, когда я работал в Newsweek, вы бы поняли, что момент был более двусмысленный, особенно если оценивать события спустя два десятилетия. Попросту говоря, исторические события могли бы развиваться по другому сценарию, что едва не произошло.

Эгон Кренц, коммунистический лидер Германской Демократической Республики назвал все это «головотяпством». Он наслаждался редким моментом триумфа, когда спикер его партии остановился возле него во второй половине дня 9 ноября. «Сделаете какое-нибудь заявление?» - невинно спросил Гюнтер Шабовски. Кренц немного помедлил, затем вручил ему пресс-релиз. В нем сообщалось о важной инициативе, которую он смог провести через парламент всего лишь несколькими часами ранее и которую нетерпеливые люди требовали на улицах на протяжении недель: право на свободу передвижения. Кренц намеревался дать им это право – но только на следующий день, 10 ноября.

Не обращая внимания на это критическое обстоятельство, Шабовски не сдержался и прочитал это миру во время теперь уже всем известного эпизода. «Когда это вступит в силу?» - спросил репортер. Озадаченный Шабовски пренебрег важной датой: «so fort», - сказал он. «Немедленно». В одно мгновение снос стены был осуществлен. Изумленные жители Восточной Германии хлынули, как человеческое море, к пунктам пересечения на Запад. Пограничники, не получив инструкции и не зная, что делать, открыли пункты перехода. Все остальное – уже история.

Случайные события всегда формировали человеческую судьбу. Но все же стоит спросить: а что если бы Шабовски не напутал? Представьте, что на следующий день законы о перемещении Кренца были объявлены организованным и эффективным способом, который присущ немцам.

Собственно говоря, стена не упала бы. Она была бы открыта, но не проломана. Коммунисты, а не народ, сделали бы это. Изменения могли бы произойти эволюционным, а не революционным путем. Возможно, Кренц и коммунистические реформаторы, которые стали у власти только за несколько недель до этого, смогли бы направить народное недовольство в нужное русло или даже совсем погасить его? Вместо объединенной Германии сегодня могли ли быть все еще две Германии, Восточная и Западная?

В игру «а что если» можно играть бесконечно. Без драматических событий той ночи возле Стены, со всем этим вдохновляющим зрительным рядом, смогла ли бы произойти в Праге спустя неделю бархатная революция? Смогли бы румыны взять на себя смелость и восстать против Николае Чаушеску месяц спустя? Домино Восточной Европы могло было быть разложено по-другому. А несколько костяшек домино могло бы вообще не участвовать в игре.

Спустя сорок восемь часов после того, как первые жители Германии забрались на Берлинскую стену, я стоял морозной ночью с несколькими тысячами жителей Западного Берлина в грязной нейтральной зоне, которая была Потсдамской площадью в сердце довоенного Берлина. Горб бункера Гитлера изгибался под землей на расстоянии футбольного поля от меня. Команда строителей из Восточной Германии пробивала новый проход через стену. И стена поддавалась с трудом. Гигантский кран с усилием поднимал плиты высотою в 3,6 метра, толкая их взад и вперед, подобно динозавру, грызущему свою добычу. Наконец она поддалась, и ее приподняли над толпой, она медленно изогнулась, как будто свисая с виселицы.

Телевизионные прожекторы осветили ее сломанную поверхность, исписанную граффити. Все неразрешенные конфликты были на этом куске раскрашенного бетона: неонацистская свастика, сюрреалистические лица умерших в Европе от войн, холокоста и секретных полицейских чисток. Особенно заметно было слово Freiheit. Свобода.

Как странно это было: та плита, то слово, тот вечер. Когда солнце село на западе, огромный и безупречный оранжевый шар, обжигающий землю, луна уже взошла на востоке, такая же безупречно полная и круглая, как солнце, но холодная, с голубовато-бледным оттенком. Как будто они находились на весах, двигаясь на невидимых осях, с расположенным между ними Берлином, находящимся в подвешенном состоянии и являющимся точкой опоры одновременно. Freiheit. Этого почти хватило, чтобы поверить в судьбу, там, в напуганной стране призраков.

Мы часто думаем об истории как о чем-то неизбежном, как о венце творения великих перемалывающих сил, которые могут привести только к одному месту назначения. Но реальность событий 1989 года, как сказал мне один из организаторов массовых протестов в то время, заключается в том, что «была вероятность того, что в любой момент, в любое время события могли начать развиваться по другому сценарию».

Почему так, а не по-другому? Кажется, ответ зависит от тех многочисленных индивидуальных решений в ключевые моменты, от случайностей в человеческом поведении, таких как «головотяпство» Шабовски, таких незначительных и таких понятных, однако имеющих такие важные последствия. Среди этих случайностей также был выбор смелых протестующих, выходящих на улицу и осмеливающихся говорить – или, как сказал мне этот конкретный протестующий, выбор не объяснять последующему поколению, почему «мы сидели и ждали». Люди, танцующие на Стене 20 лет назад, сделали свой выбор.

Copyright: Project Syndicate, 2009.
www.project-syndicate.org
Перевод с английского – Татьяна Грибова