Циник мог бы сказать, что когда у политиков иссякают идеи, они начинают заниматься созданием или изменением конституции. Возьмем Европейский Союз. Последним крупным проектом ЕС было создание единого рынка - идея, предложенная тогдашним президентом Европейской комиссии Жаком Делором. Этот проект до сих пор не завершен, а недостающие компоненты - это лишь продолжение процесса, а не новые идеи.

С тех пор Европейский Союз пробовал немного одного и немного другого, как, например, немного единой экономической политики в связи с введением евро, или немного единой внешней политики в связи с войной в Ираке. Но ни одна из них не имела особого успеха, и ни за одной из них не стоял политик такого уровня, как Делор.

Тогда ЕС занялся созданием конституции. Был созван Конвент, который составил проект конституционного договора, окончательное решение по которому должно быть принято на запланированной на ближайшее будущее межправительственной конференции стран ЕС.

Канцлеру Германии Герхарду Шредеру эта идея понравилась настолько, что он уже думает о том, чтобы созвать собственный конвент с целью пересмотра конституционных положений Германии. Основным объектом его внимания (согласованным с другими крупными партиями Германии) являются непрочные отношения между федеральными властями, т.е. «властью кошелька», и федеральными землями, а также органами местного управления. Вероятно, канцлер надеется, что под прикрытием такого многопартийного конвента он сможет «протащить» реформы, большая часть которых сводится к сокращению государственных расходов на социальное обеспечение.

Премьер-министр Великобритании Тони Блэр представляет собой еще более интересный случай. Изобретатель «новой лейбористской партии» хотел бы, чтобы его запомнили как политика, правительство которого достигло значительных экономических результатов, добилось устойчивого роста, провело существенные преобразования «государства всеобщего благосостояния» и нашло баланс между стремлением к индивидуальному благосостоянию и социальной сплоченностью. Однако британская экономика сегодня не отличается стабильностью, в то время как в государственных учреждениях по-прежнему царит полный хаос.

Единственное, что изменилось за время правления новых лейбористов это, конечно же, конституция Великобритании. У Шотландии появился собственный парламент, у Уэльса - национальное собрание. Вскоре их примеру могут последовать и отдельные районы Англии. В Лондоне и других крупных городах мэра избирают путем прямого всеобщего голосования. Многовековые учреждения, как, например, Палата Лордов, были «модернизированы». Была полностью изменена судебная система. Как сообщают, Блэр не проявляет особой заинтересованности в этих изменениях, но именно они, а не экономическое процветание и социальная справедливость в Великобритании, станут наследием его правительства.

К этому списку можно добавить и других лидеров европейских государств, и не в последнюю очередь премьер-министра Италии Сильвио Берлускони. Во всех этих случаях циник будет наполовину прав. Для политических лидеров конституционные изменения являются одним из любимых средств отвлечения внимания общественности от гораздо более сложных вопросов социальной политики. Однако здесь существует, по крайней мере, два исключения.

Одним из них является становление демократии и верховенства закона в странах, еще недавно находившихся под властью диктаторского режима, что требует создания новой конституции, часто сопровождающегося сложными и болезненными процессами. В качестве примера здесь можно привести Турцию, где премьер-министр проявил смелость и решимость, утвердив светский, а не исламистский закон, предприняв попытки модернизации экономики, и не допустив военных в кабинет министров.

Турция отчаянно стремится в Европейский Союз, «копенгагенские критерии» которого, утвержденные в 1993 году, определяют то, что можно назвать конституционными предпосылками для вступления. Страны-кандидаты Восточной и Центральной Европы выполнили эти условия, и Турция сегодня следует их примеру.

Еще один серьезный вопрос конституционного характера касается уровней правительства. В условиях глобализации вопрос о том, кто за что несет ответственность, часто бывает также трудно понять, и также трудно на него ответить, как и переоценить его актуальность. Это еще более справедливо ввиду того, что миграция решений в плохо определенном мировом пространстве сопровождается широкой потребностью в более прямых формах демократии, которые приблизили бы принятие решений к людям, регионам и местным общинам.

В этой сфере еще не существует «копенгагенских критериев» в качестве руководства для тех, кто любит вносить изменения в конституцию. Ситуация в Великобритании является хорошим примером неразберихи, которая может последовать за элементарным прагматизмом: Шотландия может иметь новое (и дорогое) правительство, но как же тогда районы Англии? Может ли Ист Мидландс претендовать на статус единицы самоуправления?

В Германии проблема заключается в перераспределении налоговых поступлений. Центральное правительство может легко «задушить» регионы и местные общины. Кто может помешать ему сделать это? Во Франции и Испании для этих целей существуют небольшие, но эффективные (а иногда и очень агрессивные) региональные движения. Должна ли остальная страна идти им на уступки? Как найти золотую середину между двумя крайностями, как, например, урегулирование шотландского и невозможность урегулирования чеченского вопроса?

Смысл таких вопросов заключается в напоминании самим себе о том, что истинная конституционная политика требует серьезных размышлений и тщательной подготовки. Она не должна быть заменой отсутствию других идей. В этом смысле конвенты, подобные Европейскому конвенту, возглавляемому бывшим президентом Франции Жискаром де Эстеном, - это хорошая идея. Может быть, они смогут разубедить небогатых на новые идеи политиков начинать никуда не ведущие мелкие проекты.